Скорлупу от ореха звали Энди. Он непременно стал бы денди, когда б были ноги. Ног не было. Белые башмаки пылились в конуре растительной души который век. Пидоры.

Как писать все это? Для чего, почему, где?
Говорить помогают подложные суки. Подложные прыщавые ленивые правильные скукоженные суки.
Без запятых. Разность качеств, неестественная разность, показательный альт, Альфа-Центавра.
И я отвлекаюсь.
И девять маленьких крыс, малиновый капюшон недоделанного платья-скафандра.
И ты дрессируешь меня. Крепче, нежно, нежно, упорней, настойчивей.
Время между собакой и волком. Белизна идет на убыль. Туман в голове зашкаливает, застилает, бьет дрожью на голом линолиуме без света и без звонков-звонков-звонков.
Бехеровка.
Короткие текстовые уходят и впитываются в сточные канавы. Уходят. И впитываются.
И так много людей.
Так много никого нет.
Один из тех был хорошим, хорошим, добрым и невозможность не обнимать печальные собачьи сливы глаз.
Но.
Ты научил меня дергаться взрывами моментального ухода от намеков на собственничество.
От просьб не трахаться с другими я напрягаюсь, мурашкаюсь и пячусь. От самых хороших и светлых. Пячусь и прячусь.
И короткие текстовые.
Это другой город. Город без лифтов и этажей, дверь, огороженная камуфляжной сеткой.
Но ночные звуки останавливающегося на высоте площадки лифта бьют по голове. Толчками тошнят внутренности.
Но это другой город.
Теплое шампанское, чужое радио в тупике для сношающихся рассветных чудаков. И море, и порт, и теплая задымленность салона. И чужое радио. И такое чужое радио.
Домино и динамо.
И слава господу, и слава аллаху, и красивый азиат вполоборота.
Хорошо. Я пока здесь. И я с тобой.
Смотри. Бери со спины. Сопи в меня, спи.
Блядь, только попробуй. Только попробуй умереть и не быть.
Только посмей.
Время.
Между волком и собакой.
Такое время.

Если тебе не надо кружиться.
Вертеться, метелиться и добывать.
Если ты неуверен, брать ли ее. Круглую коробку разноцветных карандашей.
И так хочется целовать, что все равно, в кем спать.
Если холодно, холодно, очень и статично холодно.
Но зеленая чашка, лампа, лампа и плед на окне.
Ты также возвращаешься, но уже сюда.
Немного ориентируешься, но всегда теряешься. Это твой неизменный оракул.
А люди танцуют уточек вслед гулкому «ту-ту».
Если веришь и знаешь, уже знаешь, но все еще веришь.
То сразу потом.
Когда выпадет первый снег.
И сразу растает. А море - лоскутами-лоскутами растрепанными.
Тебе открыт путь.
И ты достоин.
Я всё сказала, твой ход)

Синими сполохами дурной листвы отличается безобразие неосознанного. Пятиться снова и снова, скулить, перебарывая страхи, молчать, молчать, алчность познания, прикрытые игрища-сноровки, безысходность неприкосновенности. Аккуратно заглядывать за шторку в удушливой нехватке запретной информации. Девочка-дерево. Символично и ах.
Знаков нет. Знаков нет. Знаков нет.
Выпить хотите?

Заимствование режущих фраз. Иллюстрации грез. Слова напрокат.
Дешево. Сердито. Жмуристо.
Услуга временно недоступна.
Чередующиеся сполохи восприятия – шахматка, бирюзовый горох, белым мелом по совершенству асфальта.
Джин и тоник, один к двенадцати, елки-иголки на небе (небе, да?)
Проверить себя на градус ощущений. Концентрация сияний в крови. Тест-драйв.
Непростая лошадка.
Чудесная даль.
Секунды переплетенных гармоний.
Ясный взгляд.
Иногда нужно войти через черный вход, чтоб выйти через парадный.
Подавайте ковровую дорожку.
Старт.

Не сталь и не звонкое стекло тонкое.
Эпитеты прошлых эпох.
Твое дерзкое сердце окутано мылом. Мечется тахикардией, забывая дышать.
Глаза в глаза, отвлекающий маневр полуресниц, острым ногтем снимаем белую, пахнущую дустом, стружку. Еще и еще.
Голый пульсирующий предмет. Блестит. Новье. Не отличишь.
Соединение. Бум. Друг в друге. Сто лет.
Здравствуй.

Волшебное кодовое "не дам" чудесным образом предотвращает километры бессмысленных лицемерных вежливых логов. Омн.

Ты – просто мертвый маленький ежик на обочине дороги, но, знаешь ли, мы – дети трущоб, и уже ни разу не станем взрослыми. Сразу – седыми, в развевающихся белых рубахах, но обязательно, непременно будем живы. Так, как тебе и не снится сейчас, колючка, так, как завещали бабушки про высокие деревья.
Ты спишь вверх лапками. С зачем-то следами шипованной резины в животе. Ты спишь и не слышишь моего шепото-крика, а ведь мне так нужно было кому-то сказать.
Что дети – сильные, птицы – пронзительные, песни – вместо наркотиков, мечта – не сарказм. Что мы будем вместе. Что мне так остро, хоть смейся. Хоть беги.
Что я верю. Точно знаю.

оно само! за выкуренную сигарету пришло! ненавижу стихи!))
Сутки кишат сомненьями. Мысли вскрывают в ноль. Мы в телефонной линии обречены на боль. Склоки и расстояния. И норовим вдохнуть. Свет истекает фарами. Главное – не заснуть. Не утонуть в желаниях и в темноте «не здесь». И я вгрызаюсь яростно. В пункт, где мы вместе.
Есть.

***
и второй, который не нравится совсем, но.. кому надо - нравится))
В разрезе нервы. Лезвием слова. Потоки фраз бессмысленны, как бездна. Таможенники верить не хотят, что мы провозим свет, что мы – железны.
Погонным, липким стелятся мечты. Сквозь ленты рек, леса, болота, нивы.
Тебе не надо больше пить коньяк. Тебе не надо лжи. Уже счастливый.

Нам теперь важно спасти эти наши яблоки, хоть наверху сказали, что пытаться поздно. Что это – вымысел, иллюзорный эфир, шутливая выдумка, фейк. Мы поверили и пожалели. Расписанные старыми белыми бородами бочки симпатичной оболочки, спрятанный внутри код, к которому мы психологически не готовы. Но они улыбались нам сквозь клубы фиолетовой патоки, мелькнули ультрамарином секундной пыли, и мы поняли. Приняли. Вдохнули. Понеслись. Уловили траекторию полета. Жизнь изменилась, резать теперь нет никакой возможности, даже Скобка сник. И мы бросили вызов, мы бредем сквозь буран, отключили рацию, мы пошли наперекор, сделали выбор – спасти.
Спасти и съесть самим.
Съесть и мелькать симпатичной оболочкой, улыбаясь и светясь.

Однажды у меня замерзли ноги, стоял град и кактус, и мне захотелось барсука.
Это было сегодня вечером, одиннадцать минут назад.
Чтоб хвост, полоска на спине и блестящий кожаный нос. В общем-то, у меня есть енот, он с разными глазами, но плюшевый. Искусственного зверя мне не надо. Не надо, в общем-то, и настоящего, кроме проживающего параллельно кота не бегемота, но если б живой барсук ползал по-пластунски, наклонив голову, и хитро щурился – я б его непременно простила и вязала голубые банты, этому моему новому непахнущему животному.
Впрочем, пойду выпью чаю, чтоб не без нервов обойтись и в этот раз.

Самый настоящий пээс:
А, я б его и с большой буквы называла. Из простого человеческого уважения.
Б-а-р-с-у-к, подвид «собеседник разумный, приходите еще».
Самый настоящий пээс2:
Каждый человек имеет право получить пайку сыра и минимум два неодинаковых гольфа.

( И он пришел!! )

Иногда я почти совсем растворяюсь, вхожу в высоковольтные линии, змеюсь обожженной пластмассой вдоль бетонных столбов, взрываюсь колючими зелеными линиями и шепчу белыми треснутыми губами: «Родная, родная, уйди, оставь мою руку, убери горячие влажные пальцы, не будь мной, не будь со мной, меня нет вовсе.» Я обожгу тебя холодными ручьями, если ты не дашь мне взорваться, я сделаю тебя белесой тоже, фоновой пиксельной сеткой. Не мучь себя, поди прочь. Не надо липкой заботы, умойся, ложись, я не вернусь в сегодня никогда. Я не взлетаю, не лечу, перескакиваю холмами только. Туманным утром все пройдет, солнечный день вольет в меня горячую кровь, ласковый вечер взобьет сердце.
А следующей ночью ты уже будешь знать, что делать со мной.
Чувственная моя.
Сегодня - оставь. Прозрачной.
Дикой.
Ничьей.
Над городом этим. Дымным.

Ляг на кровать, раскинув эти свои руки, ну, конечности – и она, кровать, покорно разольется под тобой сотнями километров. Сшивайся, вклинься, спаривайся с ее клетчатым ватным мозгом, просто попытайся, давай. И вот ты уже – двуспальная кровать зеленого цвета с продавленным боком и оцарапанной спинкой, гордостью всех сосланных небом офицеров. Не мальчик и не девочка. И прищепки-сороки на неверных веревках пропущенных территорий звоночков.
Поднимайся головой. Материальным мягко-мебельным туловищем. Растекайся матерчатой ртутью под потолком, не задевая люстр и швов. Просачивайся сквозь форточку – гляди, северное небо!
Ты – свободная парящая зеленая кровать, живая, с клетками-нервными окончаниями. Белое, слепящее облако кивает головой, люди ломают шеи от такой радости эйфорической.
Летим. Получилось.
Куски счастья – лучший, лучший наркотик. Сердцем. Возьми. Отдай.
Пат.

Привет.
Я пишу тебе в никуда из нигде. Мы по разные стороны туманного Альбиона – у нас с тобой дожди, призрачная сырость и туманы, но это нифига не сближает. Мне уже почти невесомо, я уже почти не жду, и телефонные звонки в глубину кажутся чем-то столетним.
Я всегда спешу тебе сказать, что у меня все хорошо – первой. Гляди – у меня все хорошо. Отлично. В таком состоянии надрывном, на последней ниточке, хорошо решаются кризисные вопросы иностранных хозяев. Мной довольны.
Пороть всякую чушь. Забивать. Не думать. Врезаться в дымные софиты, вгрызаться в человеческие внутренности, сверкать гранями – и не думать, не думать.
Мне выстригли затылок. Оставили такой хвостик-дорожку. Это эротично. Буду ходить задом наперед. Вверх ногами. Колесом. Не думать.
Я больше не принимаю часовых пенных ванн с переливами ароматов. Слишком чувственно. Мне страшно.
Спешу сказать Вам, разлюбезный.. выживем, зараза, деваться просто некуда.
Всё залочено.
Но выход есть.

- Тут-тук, кто в многоэтажной коробчонке живет?
(Темные окна, код на двери, лифт не работает, одиннадцать пролетов на одном дыхании, номер квартиры стерт)
- Это я, маленькая светленькая девочка.
(Позолоченная молодежь с облупившимися внутренностями, адреналинозависимая стервь, адепт душевного онанизма)
- Пустите ночку провести, водицы напиться.
(Лишь бы просочиться, глядишь – накормят)
- А кто ты, милчеловек?
(Не хотелось же ни с кем в беседы ввязываться..)
- Я – твое нелепое Счастьюшко.
(Принесло травушек целебных, улыбок беззастенчивых, движений размеренных)
- Нет места в коробчонке: Депресснячок, друг душевный, переночевать пришел.
(Тоже ведь не без подарочков – махорочки в легкие, спиртику в чашу для кофею, тоски по россеюшке)
- А вы подвиньтесь, много-то места не займу – в светлице на полу лягу, клубочком свернусь, покемарю..
(Лишь бы повелась, уж я-то ее, суку.. порадую)
- Входи, Счастьюшко, он выпал из окошечка давеча.. Да и утречко нонче. Твое времечко.
(Кирдык)

Давай съездим в Ялту. Давай?
Мы – просто совокупность экономических факторов. Так сказал Маркс и один дядька в московском метро.
Ты опускаешься на ступеньки в этом чертовом метро (окружная, окружная) и пьешь чай с молоком.
Нам непременно нужно к зимнему морю, услышь.
Давай распустим косички и перекрасимся, только не надо петель.
Петелек, узелков, мелких привязок.
Отпустись, окстись.
Тут холодно, зыбко. Придуманная легкость. Немножко тепла.
Ровно столько – по граммам, по полосе – чтоб не умереть прямо сейчас. Здесь. На людях.
Держишь свои руки своими руками же. Чтоб не сорваться, не поменять билет к близким на билет (одна ночь) в омечтанные эти болота. Тогда уж держи-не держи. Не удержишь, хоть матом крой надрывно.
Что уж тут.
Или пески.
Ты просто выбери. Один шаг – и мы в дамках. Все мы.
Зима?
Зато я вернусь. К тебе.

Низкими нитками по шерстяным сосудам.
Влево. Хорошо. Умеренно. Поздно.
Выпад.
Внимание: в зале смех.
Поворот. Поворот. Три четверти. Оскал.
Линиями длинными перемежай опасность.
Мне не кажется это сухим. Тадам!
Потерпи, каблуки, минутка. Овации.
Горизонтальные совершенно мысли. Слышишь?
Я в панике. В усталости от потребности. Свихнуться в очередной раз.
Все – воздух. Пришли. Не остались. Выдыхай. Улыбайся.
Витиеватые потолки. Я счастлива.
Правда.

Ты останавливаешь мой воздух. Выверенными движениями перекрываешь кислород. Ждешь искривлений пальцев, тонких судорог. Вздуваются, трепещут на шее жилки. Методично вскапываешь мозг. Узкими бороздами.
Тебе нужно увидеть, как медленно (будто гаснет экран телефона) синеет натянутое полотно эпидермиса. Мякоть превращается в плавную сталь. Кусками отпадает отшелушенная штукатурка кожи. Ненужные глаза.
Тебе уже хорошо.
Проснись.
В душ.

Взагалі-то, любий напівмачо,
Жахаюче великий процент
Інших
Напівмачо
Вважає мене циніком, стервом, майже каменюкою
І це збуджує
Хробаків, що латентні раби
Збуджує, як мінет самому собі (чорт, це не виходить в мене з голови
То може я підарас? Йог-підарас, чуєш?)
Коли він на хвильку дивиться зверху
Вниз
На мене
То радій, обманюйся, щож.
В той час як ніжні маленькі дівчата
Тануть
Через гарячий подих, м»яку постіль, хороші слова в самі вуха
Ледве чутний пушок. Смолясті кучері
Ніжним дівчатам я вважаюсь майже матір»ю
Мірікл
Знову

Сильные чистые ощущения. Заморозить все, кроме глаз, и наблюдать, как кто-то не нежный выщипывает все волоски на теле. Пинцетом. По одному. Голова, руки, брови. Вдумчиво обмазывает маслом. Пропитывает мягким. Заворачивает в клеенку и кладет под грибком во дворе. И паника уходит.
Только дождь затекает в уши.

Говоришь: «Шлюха. Дрянь. Нежная кожа. Дрянь. Я слаб из-за тебя. Снова.»
Клоун, размазанный внутри. По парапету. Я-то вижу. Я не дрянь.
Спонтанные сполохи. Разбежимся на месяца. По противоположным линиям горизонта.
Персональный сыр в небе.
Собственноручно выдуманный секс на разных территориях. Жгучими чужими лицами.
Кожа.
Кости.
Чужой звонок. Нечистая постель.
Душная плотность несвоевременных разговоров.
Кожа.
Дрянь. Снова.

Иногда очень хорошим актерам в голосовых титрах достается только «и другие».
Иногда я – хороший актер.
Иногда нежность захлестывает желание. Перебивает. Жжет.
И тогда мороз по коже перекрывает почти минус предрассветной температуры воздуха.
Когда необходимо уже просто физически. Провести рукой по щеке.
Это – самый честный момент.
Чистый.
И уйти.

Зачем
Ты
Назначаешь долгосрочные свидания
То случайному прохожему, то самому себе
Тогда как все мы непременно уйдем
И это
Столь же не стыдно, как неотвратимо
Как не в будущую полночь, так непременно в какой-нибудь полдень
Идешь
По незначительной тропинке
Расчищая
Только кусочек пути
От случайных деревьев, поваленных ураганом
Не больше
Но и не меньше
Ведь сразу за тобой
Вырастают сочные, упругие стебли бурьяна
И даже если кто-нибудь осмелился идти след в след..
Бред
Даже не проза
Не жизни
Во всяком случае

„Чем ты живешь сейчас?” – заискивающее проникновение в глаза. Глубже, глубже – дно.
Спасительный звонок.
Молчу, молчу, киваю в трубку.
Чемтыживешьсейчас продолжается – без прямого взгляда уже, судорожное княпанье по кнопкам своего телефона – нервно изображает постороннюю нужность.
Чувствую кожей косые взгляды, чувствую истое желание проникнуть в эту безпроводность моего-чужого улыбчатого телефонного полуразговора. Даже превратиться в жучок внутри аппарата, даже без возможности выползти после – обратно в мир человеков.
Никто никогда не знает, чем он живет тогда или сейчас, даже я сама о себе, даже о тебе.
Красивым киношным жестом кинуть сторублевку на стол и пятиться.
Но мелкие непостановочные детали обламываются дверной ручкой в спину, и мы досиживаем положенные вежливые полчаса про какдела.

В 2.44 напротив светятся 3 окна.
На 2 в активном обиходе 19 чашек.
За 3 дня в 2 телефонах 24 пропущенных вызова.
Стандартный штамп должен быть 18.5*5.5 см.
На запрос картинки 2 поисковика выдают 16,4 млн. страниц.
До n+1 темноты всего 12 часов.
3.14здец.
У меня все.

Поверить во что-то настолько, чтоб можно было исподтишка гладить взглядом - его, несуществующего. Лес. Голова пустая, как шевелящаяся масса прикрывающих дрожь слов, а в глубине, ближе к легким, что-то лучится тихо. Как твои глаза.

У слепых очень сосредоточенные неподвижные лица. И, хотя понимаешь причину, кажется, что отсутствие взгляда определяет безнадобность всяких эмоций. Они спокойные и падают даже реже нас.

Падают.

Реже.

Нас.

Порой лучшие наши проявления режутся на корню мыслью, что об этом подумают другие. Часть нашего естества замазывается, когда видишь, что на тебя смотрят. Слепые, они комфортнее? Свободнее?

Хорошо бы выучиться на профессионального разведчика, чтобы воспринимать и передавать информацию без искажения своими не очень важными оценками. Знать, что за тобой числится высшая цель и не лезть на рожон по пустякам.
Такие вот весы, у которых, что не кидай на вторую чашку, она все равно остается беспомощно вздернутой.

Видели свет в конце тоннеля? Это не требует наличия глаз. Видели? Не свет - паливо. Можете восемь раз называть это переходом в иной мир. Только сказки про великое блаженство тех, кто проходил клиническую смерть, - для пятилетних. Я был там трижды и восторгов не вынес. Там еще жестче, чем здесь. Вникайте, сынки, где фуфло зарыто. В лицо прожектор, как на допросе, но морды нет, в которую можно – плюнуть. Не кажут личика силы темные. Подстава, принудиловка! С боков, со спины прижали и долбят вперед - на их конец света. Или начало, кто их там разберет, с тоннелями этими. Даже глаза не сощуришь, пальцем не рыпнешь в неправильном направлении. Иди на свет и не дергайся. С детства попугивать начинают, осторожные суки (пронюхали слабину в недозревшем сознании) - насилуют направлением. Но с первого раза и не проперло. Теперь пугай, не пугай - мы разумные. А только за силу уважать - идите к маленьким, с мирами своими потусторонними...
Хорошие вы пацаны, ребята, без понтов. Зря этот патологоанатом румяный сказал, что сердца у вас.. восьмидесятилетние.

Приберегите свои праздники на черный день.

Капли окна мучительно растягиваются.
Блым-блым.
Блым.
Имею сапоги. Зеленые.
Нарисуй мне автозапчасть.
До сумерек.
Явным по косвенному.
Провести светлостью.

Навколо вирують пристрасті. Невичерпні, кумедні, чужі. Нема нічого кращого за вивільнення – пшик, лише мить – від почуттів. Прозорість тонка, повітря тремтить, спина рівна, хода легка. Саме ця мить – щастя. Раптове усвідомлення. Таке, нажаль, тимчасове. Несамотність, що пригнічувала, йде. Незалежність, рідна, розташовується на звичному місці, вітається, полонить.
Сідай вже, як справи, каву варити?
Алілуя.

Сначала нужно было не дергаться. Затем - смириться.
А потом все по новой.

Знаете, ребята, все таки познается. Таки в сравнении. Был бы жив кролик.
Кровь - красная.

Вашатвоюматьмаша.

Ломает вывернуто, агрессивно. Рассыпает тонкой нежностью. Вяжет веревками мохнатыми, грубыми. Аристократически завязать глаза, суставы бечевкой – изломанно. Ничего не стоит без внутренности ненужной – на первую. Ощупь.
У, черт, ты просто – воспрял. Знаю за три с четвертью шага. Шаркающей поступью приступы психические. Погладь меня по спине – снова. Тонкий нос.
Оцарапай.
Ну уж нет.

Кто-то не туда попал, неконкретный - вообще. Слишком давно не туда попал, а оно в голове - вертится.
То кружится, то ворочается. Внедряется.
Сотнями звонков (не только телефонных, глобальнее) - тысячью звонков про "Вы не туда попали".
Критерии качества. Отбор по вежливости.
Но ведь так или иначе. Рвется. И не может. Как из такой - слизи опутанной. Когтями дыры. Не найдутся никак.
Не слыша голоса. Не понимая лиц.
Здравствуйте. Я не туда попал. Всего хорошего. Пииииииииип.