Успокой, моя радость, мой перепончатокрылый як
Не стирай эту соль одинокой слезы на нечетких губах
Надо вытряхнуть из клавиатуры всю память тех гулких дней
Засыпай, моя радость, не стану любить сильней
Нежный пух на запястьях, угрюмая складка век
Уходи, моя радость, мне надо лететь наверх

Лихорадочный блеск этих глаз, радужка с темным ведьминским ободком, предгрозовые серые молнии истерик, температура неприкаянности, зашкаливает датчик прикосновений – я обведу их угольно-черным, так тебе легче станет забыться. Не смотри, не падай, там ямы сомнений, тени прошлых любовей, я тебя сберегу от них. Обратите внимание, эттеншн – другие части организма: руки, грудь, ласковая селезенка. Осторожно, не прислоняться. Не смотри, не смотри.
Тебе не забыть.
Отставить бурю. Плыви по течению.
Тебе не оставить. Меня не вернуть.
Держись.

– Нет, ну кто так строит? Кто так строит, спрашиваю? – немолодой голос, женский, но интонации Фарады – отчетливо.
– Ммм..? – нехотя поворачиваю голову.
Муха. Мелкая, черненькая, крылышки бензиновыми переливами.
– Раньше, – говорит, – строили. Осмысленно, на века.
Это она все рассказывает мне, походя запросто выбираясь из трухлявой паутины под потолком ванной.
Черт, у меня везде паутина, сейчас зацепится темой – поучительных разговоров не оберешься.
– Я его давно не видела, паука. Ушел, может. Есть-то что здесь?
Ой. Плохая шутка про еду, когда говоришь – с едой.
Снова пытаюсь оправдаться.
Поворачивается ко мне лицом. Укоризна. Как есть, будет скандал.
Поправляю прическу в многогранных отражениях выпуклых глаз. Сегодня волосы в пене стоят особенно хорошо. Рельефами. Шестидесятые. Мундштук мне! Карету!
– Лежишь? Совсем уважения к старшим нет? Иди вон, разлей сладкого чего. На мясо подуй. Дуреха.
Я дуреха. Ок. Покладистая зато. Рывком вскакиваю, скольжу–скольжу, не падаю, бегу на кухню.
Вот и поговорили.
А хотелось – про любовь. И рисунки показать. Эх.
(Наябедничаю пауку при случае. Сука старая.)

*текст подаровано Братству


Як некозачка не за сіллю ходила
чи
( Гей, служити державі негайно! )

Уйти в лес, чтоб отдохнуть от города.
Я покорно бреду (бреду в бреду, потому что шишки выскакивают роскошными психогномиками из-под копыт случайных белок), наступая осторожно на дикие слои хвои, чтоб не спугнуть тех, кто живет в норах под ними, а там непременно кто-то живет и я их боюсь. И хромаю, и пни, и не разглядеть больше глаз.
Мы разжигаем костер, мы накуренные скауты степей Аризоны со звездой, неандертальцы механического периода пост-панк, мы не палимся, сидя в кружке и подбирая цензурные синонимы блистательным речевым оборотам.
Отдохнуть от города.
Да мне не надоел он. Тем более, что прощаться осталось так недолго..
А хочется снова в травы. В травы, в травы, наденем мундиры и босиком.
Помоемся в реке, в конце концов, собаки не едят консервов.

Теперь я знаю.
Все о себе.
Паззл сошелся. Куски восстановлены. Комплит.
Зачем я рвусь вверх, продираюсь сквозь, есть - вопреки.
Просто календарь на стене. Сегодня - 2008 год.
2-0-0-8.
И вспышка.
Я люблю тебя десять лет.
Без права на.
Нах.
Это невероятно. Я люблю тебя десять лет.
Платонически.
С одним прикосновением к конвульсивно дрожащей от плача спине в темноте парка. Оно выжжено там твоими пальцами. Отеческое прикосновение к дрожащей спине.
Я не понимаю себяубивец в момент отчаянья, но теперь принимаю - в момент абсолютного счастья.

Пусть это будет не действие трав с малой родины.
Пусть это будет.
И утром.
Пожалуйста-пожалуйста.
Пожалуйста.
Не развейся.
Только не развейся к утру, я люблю тебя все эти чертовы десять лет. Я смогу еще.

Думаю, если человек на грани – готов уже, то есть, - он свихнется именно в сумерки. Может, даже статистика такая есть. Статистика по ума лишившимся в зависимости от времени суток. Графики, таблицы, фолианты, знаете.
Полутьма утаивает все неприглядное, сглаживает углы. Полусвет выхватывает красивые вещи. Людей. Несуществующих – в том числе.
Тени вырывают из памяти лохмотья – попробуй, склей. Заставляют дрожать руки, быстрее тянуться к сигарете. Вина, может?
Переход, портал. Хочешь-нет – сейчас будет ночь. Великая, столетняя; весенняя, паручасовая – как повезет, чувак.
Пусть тебе повезет.
Чувак.
Навсегда.

Их называют тараканами – такие правила. Они привыкли, маскируются, а сами – гоблины уже, синими переливами, жирно лоснятся. Лапы, усы, все шевелится, все смешалось. В голове, коченеющих пальцах, под костяной проволокой – всюду, всюду, всюду, сука. Нельзя это, то; смотри, не оступись; а тут – шагай, но не целуй, горько, сладко, неправильно, в такт. Шепотом, ором, конвульсиями. Чистые бесы, нечестные каркасы, плотные корпуса.
Не оглядывайся. Разбей мозги стилами со стальными вкладками. Сделай хоть что-нибудь, блядь, это же невыносимо уже совсем.
Не ной. Действуй. Сейчас.


Поздно.

Я хочу приехать на эту чертову Луну снова и писать вам оттуда. Тогда тексты станут тягучими, плотными, сжатыми, тахома - все как я люблю.
Вместо этого не очень друзья весь вечер отговаривают от случайно оброненного "уеду я из этого города, совсем".
Вместо этого - минус один близкий человек. Чувственная связь. Пор-ва-лась.
И мне нельзя плакать. Не потому. Нипочему. Ни к чему.
Просто череда негативных событий, втиснутая в нереально короткий срок, закончилась.
Все хорошо.
Нельзя больше не есть, не спать, рыдать.
Вперед. За орденами.
Снаружи белые мухи. Внутри - черные. Выживают в дымных кольцах.
Наив.

Я расскажу способ, он сам пришел, как читать книгу, в данном случае - японскую, в плохо отредактированном переводе, не суть.
Нужно медленно, с чувством, выдирать из нее страницы, чуть сминая, все подряд, и разбрасывать по большой комнате с ковром. Потом взболтать воздух с помощью вихря и собак, разрыхлить смесь буковок ногами, лапами и когтями, кое-где пролить чай.
Ползать на коленях, бережно собирая страницы, разглаживать, дуть, просушивая. Брать хаотично по десять-двадцать листов, красной нитью шерстяной сшивать у изголовья, стопочки сложить аккуратно в обувную коробку, окрашенную золотой краской. Переложить сухим листом и фенхелем, можно перца пару зерен.
Из твердой обложки, на которой, как водится, рисованное красивое что попало, к тематике не относящееся, сделать картинку в рамке, оставить пылиться на подоконнике до поры.
Сшнурованные восточные тягучие текстовки доставать, как приспичит, по одной - ночью на кухне под лампой. Читать с любого абзаца, листа. Смысл не теряется, плывет и перетекает вкусно.
Так мне это видится.

Я - настоящий писатель.
Почти.
Кирпичная стена. Пепельница, доверху заполненная окурками. Полосы света сквозь бамбуковую соломку. Сумрак, разбавленный низкой лампой. Большая чашка с остывшим кофе. В которой, конечно, больше осадка, чем жидкости. Старая печатная машинка, уехавшая на прошлой неделе. Сопящая собака. Хаос и разбросанные бусины. Холодные батареи. Полосатые гольфы. Течет газ. Фиолетовые буквы на мониторе.
Все, все. Кроме наличия писательского дара. И его желания.
И хорошо-то как, Машенька, все равно)

Можно прогрызть дыру в чердаке, смыть бабочек, построить неловкость, курить одну, одну, еще, выдыхать шумно от невероятности перекрещивания этого всего, трубочкой. Видно это все, салютиками?, аааа. Кипит и взрывается льдом (нет, не льдом, таким чем-то, иначе), аааа еще трижды, разве не видно, спрашиваю?!
Перемешивается бешенно. Остановить это, сорваться, лапы, тонко, теребится.
Я не могу сказать, не могу не сказать, но чувствуете? Вот это? Сейчас? прямо сейчас! Ну же! Быстрее.
Посмотреть. Изменить.
Не-ве-ро-ят-но. Вприпрыжку.

Это когда – откинуть подальше охапку придуманного, обязательного, нужного, необходимого, всякого и метнуться прожогом в подпольный клуб с жутким звуком, и захлебываться смехом под неонами.
Когда заговариваешь охранников до полусмерти и их готовности родить прямо сейчас, прямо сейчас, если б не головная боль, о, а потом поворачиваешься к спутникам и объявляешь радостно – о, хватит молчать, теперь я хочу, хочу говорить, кто?, и они, спутники, чуть не оседают по стенке. Теперь – говорить? А.. что.. было.. до этого!??! И нас пропускают, конечно, раньше.
Когда подходишь и тебе дают флейту, просто, не успеваешь спросить, можно ли.
Когда с широко открытыми глазами перекрикивают пространство «Прошла! Сотня! Лет! Ты! Откуда! Здесь?!» и все отвечают наперебой, но не я, я молчу, думаю, что не ко мне – ведь я видела тебя вчера во сне, какая к черту сотня.
Когда вперемешку всякое–всякое и всякое–алкогольное; горящее, ледяное, обжигает, немеет, горит, а утром уговариваешь седьмую голову – ну тише, тише, сейчас мы пойдем в туман и все пройдет.
Когда пустота, легкость, и всебудеткакнадо.
Доброе? Утро? :)

зы: Если раз двадцатый подряд водитель импровизированного такси случается прекрасным (и музыка, и давай покатаемся еще, и), то я больше, наверное, в такси не сяду, ибо как раз время паршивой овцы - по теории вероятности))

Кто-то ложится, переезжает, сдается, асфальт; нужно выпить кофе. Томится, вяжет, поворот головы. Здравствуй, кудрявая девочка, потный мальчик. Искусственная гримаса, крученый кашемир. Визитки, молчание, адреса; шеф, два счетчика. Невыныриваемая плотность. Мягкие капли. Красный свет.
Много. Кофе.

Вытащите мой фотоаппарат из комы.

В большинстве случаев я просто хочу поговорить, ясно?

Выходим без поводка, включить иллюминацию желтую, размазанную - мозгов вряд ли хватит и на меньшее; мокро и сюр. Отражается, шуршит, всякое возможно, единственно реальное - нет.
Не соотношусь потому как с реальностью теперь. Вовсе.
Пробка на шоссе. Человек выходит из такси, отпускает водителя и говорит: "Дай лапу". Склоняю голову набок, слушаю. Со мной разговаривает - человек. Как зовут, спросил. Сказала - Руна.
А тут - бамц машинным треском сталкиваемым, салют одновременно. Я дрожу. Вместо собаки, которая обычно трусит.
Сказал "Все уже хорошо, видишь?", пешком пошел. Отражается с огоньками.

Собака - не значит сука, значит скулит и ушами водит. Иногда. Переселите меня взад и дайте уже выпить по-человечески, черт.